Неточные совпадения
Посреди котильона он
сел на пол и
стал хватать
за полы танцующих, что было уже ни на что не похоже, по выражению дам.
Суровый повытчик
стал даже хлопотать
за него у начальства, и чрез несколько времени Чичиков сам
сел повытчиком на одно открывшееся вакантное место.
Затем
села в тревожном ожидании возвращения Разумихина и робко
стала следить
за дочерью, которая, скрестив руки, и тоже в ожидании,
стала ходить взад и вперед по комнате, раздумывая про себя.
Раскольников
сел, дрожь его проходила, и жар выступал во всем теле. В глубоком изумлении, напряженно слушал он испуганного и дружески ухаживавшего
за ним Порфирия Петровича. Но он не верил ни единому его слову, хотя ощущал какую-то странную наклонность поверить. Неожиданные слова Порфирия о квартире совершенно его поразили. «Как же это, он,
стало быть, знает про квартиру-то? — подумалось ему вдруг, — и сам же мне и рассказывает!»
— А! ест,
стало быть, не болен! — сказал Разумихин, взял стул и
сел за стол против Раскольникова.
Но лодки было уж не надо: городовой сбежал по ступенькам схода к канаве, сбросил с себя шинель, сапоги и кинулся в воду. Работы было немного: утопленницу несло водой в двух шагах от схода, он схватил ее
за одежду правою рукою, левою успел схватиться
за шест, который протянул ему товарищ, и тотчас же утопленница была вытащена. Ее положили на гранитные плиты схода. Она очнулась скоро, приподнялась,
села,
стала чихать и фыркать, бессмысленно обтирая мокрое платье руками. Она ничего не говорила.
В один двоим
за нужду влезть,
И то ни
стать, ни
сесть!» —
«Пусть так, но всё признаться должно,
Что огурец не грех
за диво счесть,
В котором двум усесться можно.
Мать поплачет, поплачет, потом
сядет за фортепьяно и забудется
за Герцом: слезы каплют одна
за другой на клавиши. Но вот приходит Андрюша или его приведут; он начнет рассказывать так бойко, так живо, что рассмешит и ее, притом он такой понятливый! Скоро он
стал читать «Телемака», как она сама, и играть с ней в четыре руки.
— Э! Какие выдумки! — отвечал Тарантьев. — Чтоб я писать
стал! Я и в должности третий день не пишу: как
сяду, так слеза из левого глаза и начнет бить; видно, надуло, да и голова затекает, как нагнусь… Лентяй ты, лентяй! Пропадешь, брат, Илья Ильич, ни
за копейку!
Три, четыре часа — все нет! В половине пятого красота ее, расцветание начали пропадать: она
стала заметно увядать и
села за стол побледневшая.
Вот послышались шаги папа на лестнице; выжлятник подогнал отрыскавших гончих; охотники с борзыми подозвали своих и
стали садиться. Стремянный подвел лошадь к крыльцу; собаки своры папа, которые прежде лежали в разных живописных позах около нее, бросились к нему. Вслед
за ним, в бисерном ошейнике, побрякивая железкой, весело выбежала Милка. Она, выходя, всегда здоровалась с псарными собаками: с одними поиграет, с другими понюхается и порычит, а у некоторых поищет блох.
Испуганный тем отчаянным выражением, с которым были сказаны эти слова, он вскочил и хотел бежать
за нею, но, опомнившись, опять
сел и, крепко сжав зубы, нахмурился. Эта неприличная, как он находил, угроза чего-то раздражила его. «Я пробовал всё, — подумал он, — остается одно — не обращать внимания», и он
стал собираться ехать в город и опять к матери, от которой надо было получить подпись на доверенности.
Анна смутилась от того внимательно-вопросительного взгляда, которым смотрела на нее Долли; Долли — оттого, что после слов Свияжского о вегикуле ей невольно
стало совестно
за грязную старую коляску, в которую
села с нею Анна.
Она услыхала порывистый звонок Вронского и поспешно утерла эти слезы, и не только утерла слезы, но
села к лампе и развернула книгу, притворившись спокойною. Надо было показать ему, что она недовольна тем, что он не вернулся, как обещал, только недовольна, но никак не показывать ему своего горя и, главное, жалости о себе. Ей можно было жалеть о себе, но не ему о ней. Она не хотела борьбы, упрекала его
за то, что он хотел бороться, но невольно сама
становилась в положение борьбы.
И он положил голову на прежнее место. Старик поднялся,
сел на кресло и, взявшись
за подбородок,
стал кусать себе пальцы…
Пришла Лидия, держась руками
за виски, молча
села у окна. Клим спросил: что нашел доктор? Лидия посмотрела на него непонимающим взглядом; от синих теней в глазницах ее глаза
стали светлее. Клим повторил вопрос.
Солдатик, разинув рот, медленно съехал по воротам на землю,
сел и, закрыв лицо рукавом шинели, тоже
стал что-то шарить на животе у себя. Николай пнул его ногой и пошел к баррикаде; из-за нее, навстречу ему, выскакивали люди, впереди мчался Лаврушка и кричал...
По улице
села шли быстро, не оглядываясь,
за околицей догнали хромого, он тотчас же, с уверенностью очевидца,
стал рассказывать...
Самгин
сел, чувствуя, что происходит не то, чего он ожидал. С появлением Дронова в комнате
стало холоднее, а
за окнами темней.
— Так — уютнее, — согласилась Дуняша, выходя из-за ширмы в капотике, обшитом мехом; косу она расплела, рыжие волосы богато рассыпались по спине, по плечам, лицо ее
стало острее и приобрело в глазах Клима сходство с мордочкой лисы. Хотя Дуняша не улыбалась, но неуловимые, изменчивые глаза ее горели радостью и как будто увеличились вдвое. Она
села на диван, прижав голову к плечу Самгина.
Сверху спускалась Лидия. Она
садилась в угол,
за роялью, и чужими глазами смотрела оттуда, кутая, по привычке, грудь свою газовым шарфом. Шарф был синий, от него на нижнюю часть лица ее ложились неприятные тени. Клим был доволен, что она молчит, чувствуя, что, если б она заговорила, он
стал бы возражать ей. Днем и при людях он не любил ее.
Я надел тулуп и
сел верхом, посадив
за собою Савельича. «Вот видишь ли, сударь, — сказал старик, — что я недаром подал мошеннику челобитье: вору-то
стало совестно, хоть башкирская долговязая кляча да овчинный тулуп не стоят и половины того, что они, мошенники, у нас украли, и того, что ты ему сам изволил пожаловать; да все же пригодится, а с лихой собаки хоть шерсти клок».
А придем из церкви,
сядем за какую-нибудь работу, больше по бархату золотом, а странницы
станут рассказывать, где они были, что видели, жития разные, либо стихи поют.
Получив желаемое, я ушел к себе, и только
сел за стол писать, как вдруг слышу голос отца Аввакума, который, чистейшим русским языком, кричит: «Нет ли здесь воды, нет ли здесь воды?» Сначала я не обратил внимания на этот крик, но, вспомнив, что, кроме меня и натуралиста, в городе русских никого не было, я
стал вслушиваться внимательнее.
В нашем доме
за ставнем окна воробей свил гнездо и положил пять яичек. Мы с сестрами смотрели, как воробей по соломинке и по перышку носил
за ставень и вил там гнездышко. А потом, когда он положил туда яйца, мы очень обрадовались. Воробей не
стал больше прилетать с перышками и соломой, а
сел на яйца. Другой воробей — нам сказали, что один муж, а другой жена — приносил жене червей и кормил ее.
Выскочил на полянку большой русак,
стал охорашиваться. Старая сова посмотрела на русака и
села на сук, а молодая сова говорит: «Что ж ты зайца не ловишь?» Старая говорит: «Не по силам — велик русак: ты в него вцепишься, а он тебя уволочет в чащу». А молодая сова говорит: «А я одной лапой вцеплюсь, а другой поскорее
за дерево придержусь».
Наконец, однако,
сели обедать, но так как со времени стрельчихи Домашки бригадир
стал запивать, то и тут напился до безобразия.
Стал говорить неподобные речи и, указывая на"деревянного дела пушечку", угрожал всех своих амфитрионов [Амфитрио́н — гостеприимный хозяин, распорядитель пира.] перепалить. Тогда
за хозяев вступился денщик, Василий Черноступ, который хотя тоже был пьян, но не гораздо.
Не рано проснулся Бурульбаш после вчерашнего веселья и, проснувшись,
сел в углу на лавке и начал наточивать новую, вымененную им, турецкую саблю; а пани Катерина принялась вышивать золотом шелковый рушник. Вдруг вошел Катеринин отец, рассержен, нахмурен, с заморскою люлькою в зубах, приступил к дочке и сурово
стал выспрашивать ее: что
за причина тому, что так поздно воротилась она домой.
Вот каждый, взявши по дыне, обчистил ее чистенько ножиком (калачи все были тертые, мыкали немало, знали уже, как едят в свете; пожалуй, и
за панский стол хоть сейчас готовы
сесть), обчистивши хорошенько, проткнул каждый пальцем дырочку, выпил из нее кисель,
стал резать по кусочкам и класть в рот.
Возразят, пожалуй: „Есть свидетели, что он прокутил в
селе Мокром все эти три тысячи, взятые у госпожи Верховцевой,
за месяц перед катастрофой, разом, как одну копейку,
стало быть, не мог отделить от них половину“.
— Что батюшка, спит или проснулся? — тихо и смиренно проговорил он, себе самому неожиданно, и вдруг, тоже совсем неожиданно,
сел на скамейку. На мгновение ему
стало чуть не страшно, он вспомнил это потом. Смердяков стоял против него, закинув руки
за спину, и глядел с уверенностью, почти строго.
Как только сенаторы
сели за стол совещательной комнаты, Вольф
стал очень оживленно выставлять мотивы, по которым дело должно было быть кассировано.
На дворе было светлее; внизу на реке треск и звон и сопенье льдин еще усилились, и к прежним звукам прибавилось журчанье. Туман же
стал садиться вниз, и из-за стены тумана выплыл ущербный месяц, мрачно освещая что-то черное и страшное.
Бабушка отодвинула от себя все книги, счеты, гордо сложила руки на груди и
стала смотреть в окно. А Райский
сел возле Марфеньки, взял ее
за руки.
Она
села подле теток и
стала пристально следить
за игрою, а Райский
за нею.
Потом бежал на Волгу,
садился на обрыв или сбегал к реке, ложился на песок, смотрел
за каждой птичкой,
за ящерицей,
за букашкой в кустах, и глядел в себя, наблюдая, отражается ли в нем картина, все ли в ней так же верно и ярко, и через неделю
стал замечать, что картина пропадает, бледнеет и что ему как будто уже… скучно.
Когда мы пили чай, в фанзу пришел еще какой-то китаец.
За спиной у него была тяжелая котомка; загорелое лицо, изношенная обувь, изорванная одежда и закопченный котелок свидетельствовали о том, что он совершил длинный путь. Пришедший снял котомку и
сел на кан. Хозяин тотчас же
стал за ним ухаживать. Прежде всего он подал ему свой кисет с табаком.
После ужина казаки рано легли спать.
За день я так переволновался, что не мог уснуть. Я поднялся,
сел к огню и
стал думать о пережитом. Ночь была ясная, тихая. Красные блики от огня, черные тени от деревьев и голубоватый свет луны перемешивались между собой. По опушкам сонного леса бродили дикие звери. Иные совсем близко подходили к биваку. Особенным любопытством отличались козули. Наконец я почувствовал дремоту, лег рядом с казаками и уснул крепким сном.
Я
сел на берегу и
стал наблюдать
за их работой.
Когда китаец убедился, что мы не хотим ему сделать зла, он
сел на колодник, достал из-за пазухи тряпицу и
стал вытирать ею потное лицо. Вся фигура старика выражала крайнее утомление.
Через час восток начал алеть. Я посмотрел на часы, было 6 часов утра. Пора было будить очередного артельщика. Я
стал трясти его
за плечо. Стрелок
сел и начал потягиваться. Яркий свет костра резал ему глаза — он морщился. Затем, увидев Дерсу, проговорил, усмехнувшись...
После полудня мы с Дерсу опять пошли вперед.
За рекой тропка поднялась немного на косогор. Здесь мы
сели отдохнуть. Я начал переобуваться, а Дерсу
стал закуривать трубку. Он уже хотел было взять ее в рот, как вдруг остановился и
стал пристально смотреть куда-то в лес. Через минуту он рассмеялся и сказал...
Недурен был эффект выдумки, которая повторялась довольно часто в прошлую зиму в домашнем кругу, когда собиралась только одна молодежь и самые близкие знакомые: оба рояля с обеих половин сдвигались вместе; молодежь бросала жребий и разделялась на два хора, заставляла своих покровительниц
сесть одну
за один, другую
за другой рояль, лицом одна прямо против другой; каждый хор
становился за своею примадонною, и в одно время пели: Вера Павловна с своим хором: «La donna е mobile», а Катерина Васильевна с своим хором «Давно отвергнутый тобою», или Вера Павловна с своим хором какую-нибудь песню Лизетты из Беранже, а Катерина Васильевна с своим хором «Песню о Еремушке».
Лопухов возвратился с Павлом Константинычем,
сели; Лопухов попросил ее слушать, пока он доскажет то, что начнет, а ее речь будет впереди, и начал говорить, сильно возвышая голос, когда она пробовала перебивать его, и благополучно довел до конца свою речь, которая состояла в том, что развенчать их нельзя, потому дело со (Сторешниковым — дело пропащее, как вы сами знаете,
стало быть, и утруждать себя вам будет напрасно, а впрочем, как хотите: коли лишние деньги есть, то даже советую попробовать; да что, и огорчаться-то не из чего, потому что ведь Верочка никогда не хотела идти
за Сторешникова,
стало быть, это дело всегда было несбыточное, как вы и сами видели, Марья Алексевна, а девушку, во всяком случае, надобно отдавать замуж, а это дело вообще убыточное для родителей: надобно приданое, да и свадьба, сама по себе, много денег стоит, а главное, приданое;
стало быть, еще надобно вам, Марья Алексевна и Павел Константиныч, благодарить дочь, что она вышла замуж без всяких убытков для вас!
Он повиновался молча. Вошел в свою комнату,
сел опять
за свой письменный стол, у которого сидел такой спокойный, такой довольный
за четверть часа перед тем, взял опять перо… «В такие-то минуты и надобно уметь владеть собою; у меня есть воля, — и все пройдет… пройдет»… А перо, без его ведома, писало среди какой-то
статьи: «перенесет ли? — ужасно, — счастье погибло»…
— Даже и мы порядочно устали, — говорит
за себя и
за Бьюмонта Кирсанов. Они
садятся подле своих жен. Кирсанов обнял Веру Павловну; Бьюмонт взял руку Катерины Васильевны. Идиллическая картина. Приятно видеть счастливые браки. Но по лицу дамы в трауре пробежала тень, на один миг, так что никто не заметил, кроме одного из ее молодых спутников; он отошел к окну и
стал всматриваться в арабески, слегка набросанные морозом на стекле.
Когда Марья Алексевна, услышав, что дочь отправляется по дороге к Невскому, сказала, что идет вместе с нею, Верочка вернулась в свою комнату и взяла письмо: ей показалось, что лучше, честнее будет, если она сама в лицо скажет матери — ведь драться на улице мать не
станет же? только надобно, когда будешь говорить, несколько подальше от нее остановиться, поскорее
садиться на извозчика и ехать, чтоб она не успела схватить
за рукав.
Солдат пошел со мной, да так скоро, что я бегом
за ним не поспевал. Вот пришли мы в свой дом. Солдат помолился богу и говорит: «Здравствуйте!» Потом разделся,
сел на конник и
стал оглядывать избу и говорит: «Что ж, у вас семьи только-то?» Мать оробела и ничего не говорит, только смотрит на солдата. Он и говорит: «Где ж матушка?» — а сам заплакал. Тут мать подбежала к отцу и
стала его целовать. И я тоже взлез к нему на колени и
стал его обшаривать руками. А он перестал плакать и
стал смеяться.
А он говорит: «Нет уж, пятый год не пью; а вот яичницу подавай!» Он помолился богу,
сел за стол и
стал есть.
Я
сел на печку и
стал плакать, Тут отец вошел в избу и говорит: «О чем плачешь?» Я говорю: «Я хотел
за тобой бечь, а мать меня не пустила, да еще побила», — и еще пуще заплакал.